Читайте: Лев Мелихов. Композиция, доведенная до абсурда

Лев Мелихов. Композиция, доведенная до абсурда

(О фотографии в режиме разговора).

В разговоре участвовала  Ксения Голубович.

Часто я улетаю. Иногда на месяц иногда на два, иногда на полгода. Иногда на всю жизнь улетаю. Правда. Например, в Сибирь.

Когда начал снимать? Второй класс. Так во всех книжках написано, на самом деле, с первого – я перепутал. Потому что моя сестра из Иркутска, Люся, привезла мне с мужем трофейную камеру, шесть на девять. В Волоколамске это – шок, но, слава Богу, продавались приличные закрепители и я с первого дня стал делать фотографии. Я “влюбился” в эту магию фотографического изображения. Сразу. Брал тарелки, наши с мамой, мы вдвоем с ней жили, потом еще – проявитель, воду, закрепитель. Фонарей тогда никаких не продавалось, так что я красным шарфом завешивал лампочку. Когда мама ложилась спать, я начинал печатать: в контакт прижимал стекло, включал верхний свет, завешанный шерстяным шарфом, и печатал. А промывать пленки бегал на колонку – у нас не было воды. Ну ладно лето – а зимой каково? Ведь я каждый день снимал, каждый день. Я с первого класса снимаю каждый день.

Вы никогда не проявляли фотографии? Понимаете, я печатал сам. На чистом голом листе бумаги. Берешь бумагу, проявитель, конечно, начинаешь качать ванночку и оттуда на тебя появляется лицо твоего друга, или  лицо пейзажа, лицо города. И я так заглядывался на это, что перепроявлял, ведь я тогда плохо знал технику, я неправильно ставил выдержку, снимки становились черными. Но то удовольствие, которое я получал, при виде появления фотографии, взяло меня жесткой мозолистой рукой и оставило при себе на всю жизнь.

Почему я говорю лицо города? ненавижу это сочетание “лицо города”. Портрет лучше: при слове портрет я встаю в стойку. Портрет города, портрет пейзажа, потрет Сахалина, Лондона, Сибири. Портрет – это сгусток куска энергии. Все сколько-нибудь значащие художники – портретисты. А что такое портрет человека? Это портрет времени. “Дама с горностаем” - портрет эпохи Леонардо да Винчи... Вы знаете Иосифа Бакштейна? Вот я сделал его портрет. Я ему сказал: я сделаю не твой портрет, а всего современного концептуального искусства: без лица, без глаз… Современное концептуальное искусство – это когда художник якобы что-то делает, искусствовед якобы что-то пишет, а зритель якобы что-то видит. В массе. Потому что все решили, что раз теперь модно концептуальное, то надо бросаться в концепт. А концепт-то это удел избранных, очень избранных. Если “концепт” делает Вася Пупкин, который и рисовать-то не умел никогда, ничего не будет, потому что нельзя написать “Войну и мир”, не зная алфавита.

Вы знаете такого современного болгарского художника Христо? Он здания заворачивает. Рейхстаг, например. И я ему как-то сказал: я тоже такое сделаю – работу в честь тебя. Он сказал, как? У меня же бюджет миллионный. А я – увидишь. И вот мы были на даче, а там у меня огромное количество женщин – моя мать, теща, жена, дочь, племянницы, жена брата, чужие тещи, жены, дочери. И  представляете, сколько у них колготок накопилось? И у нас был садик, я и упаковал свой садик, женскими колготками. На третьем Венецианском биеннале я за это официально получаю Гран-при. Я и Москву “паковал”. В отличие от Христо у меня нет миллионов в кармане, но у меня есть Юрий Михайлович Лужков, который все у нас тут строит, и обертывает все здания в сетки, есть свой садик и вот я изобретаю. Ведь фотография делается почти из ничего. Вот фотография, которую делают только висячие провода.

В пятнадцать лет я убежал из дому. Все считали, что это какой-то бред. Я был круглый отличник. Был хулиган отъявленный и отличник. Мне не хватало жизни в Волоколамске. Я стал там задыхаться. Весь Волоколамск одноэтажный деревянный город, старше Москвы лет на пятьдесят (Волоком по ламе – путь из варягов в греки, между прочим). Теперь я там снова прописан, дом построил. Герой местный, между прочим, скольких там на фотографию подсадил. Я  еще в пятом классе в Волоколамске вел кружок для старшеклассников. “Лев Борисыч...” У меня же в метрике написано Лев-Хосе-Дуке-Андреас Мелихов. А мама, чтобы отцом заграницей меня не парить дала мне отчество своего брата. “Пусть говорит у тебя будет чисто еврейское породистое имя, чем отец-испанец”.

Почему убежал? – За романтикой. Все лето я ходил с геологами и искателями по тайге, в которую я был влюблен еще в восьмом классе, когда вышла песня барда Егорова – “сырая тяжесть в сапогах, роса на карабине, кругом тайга, одна тайга и мы посередине”. Это сейчас для молодежи слово романтика – легкая циничная ирония. А  лет двадцать назад при слове романтика народ вздрагивал. И тогда еще вышел вальс: хорошая музыка, крепкая “Иркутский вальс”, на грани с попсой, но не стыдной. Я уехал в Иркутск и вернулся ровно через год. Разница была в два дня. Мама меня встречала на Ярославском вокзале. Она ведь одна меня воспитывала, как мой отец уехал в Испанию. Мне было тогда пять лет. А она же кавказская женщина, горская еврейка. Слышали о таких? Таты? Вот мама – татка. Она каждый день говорила мне: “сын, ты же – мужчина”. Я слышал одну и ту же фразу пятнадцать лет. И вот я прихожу и кладу на стол билет до Иркутска. Мама в истерику легкую впадает. А я: “кто мне говорил, ты же мужчина? Это мужской поступок? – Мужской. Хорошо, говорит она мне, я тебя буду ждать”. С тех пор, между прочим, Иркутск – моя база, я каждый год на два месяца обязательно туда уезжаю.

А приехал я к ней через год и потом сразу сюда из Сибири. И хорошо. Сибиряки народ отдельный. Другие люди. Ничего похожего на европейскую равнину. Они уже в пятнадцать-шестнадцать лет взрослые. За год жизни там я вырос, считайте один к пяти. Приехал обратно и вижу, что мои ровесники бегают по партам. Я был в шоке: как по партам можно бегать в таком возрасте?!

Я приехал в Москву из Сибири. Это было важно. Москва – мегаполис, в Москве романтики не было, я привез ее с собой. Я приехал искренно романтичный. Я полюбил Москву так, как никакой москвич ее не полюбит, но одновременно я уже не растерялся – жизненный опыт у меня уже был.

Что было после армии? Институт. Я до армии кончил техникум. А потом архитектурный институт. А некуда было идти. Фотообразования-то не было. Почему архитектурный? Потому что это единственная школа, которая могла для моей фотографии что-то дать. Архитектура – мать искусств. Ну, это не обсуждается просто! Больше для фотографии ничего не надо.
Как не понимаете, почему архитектура? Так ведь не о доме, не о постройке речь идет... Вот посмотрите в окно, видите дом, в нем окно открылось, и тень падает. Вот только архитектор может предугадать, как тут тени упадут. Это не предмет какой-то там, дом, а первичная организация пространства. Что такое организация пространства? – Это все. Это – рождение ребенка, листок, вон видите, из окна торчит, ствол, окно... в этом во всем есть архитектоника. И единственное, что для фотографии самое важное, и ничто не может дать больше – это архитектура. Ни живопись, ни графика... Они все что-то изображают, архитектор же просто членит и творит само пространство. Вживую. Архитектор выводит дом на огромном двухметровом листе кальки... Он начинает, скажем, с верхнего левого угла, начинает  делать такую кузюку, маленькую закорючку, но он уже знает, что у него будет внизу в правом углу, он уже весь ход видит по этому пустому белому полю.
 Это умение абстрагировано мыслить, до всякого дома, до всякой фотографии, до холста, если ты это видишь внутри себя, строишь это, сочетаешь, тогда ты король. Иначе все бессмысленно. Нужно задолго все увидеть, почувствовать. Почему у меня композиция идеальная? – Потому что я умею видеть ее с самого начала. Ты сначала выстрой композицию у себя в голове, в душе, в сердце и тогда ты можешь донести до зрителя что-то, а если у тебя там ни рыба ни мясо, то и смотреть не на что, не будет никакого эффекта. А съемка – это технический процесс. Но теперь ты уже не сможешь схалтурить, уйти от того образа, который ты уже увидел.

 Кого я люблю из фотографов? Кроме Родченко и Ман Рея, не знаю, у кого еще есть по-настоящему сильная композиция.  Ман Рэй – живописец плохой, но гений композиции.  Живописцы вообще ничего не смыслят в композиции. Живопись – это весовой цвет, каждый цвет имеет свой вес, это перетяжки равновесия в холсте на цвете. А композиция – другое. Это сочетание сил, плоскостей, света, тени. Не то они ее не знают, они о ней не имеют права думать. Иначе не будет Мане, Слепышева (знаете такого художника. С улицы пришел в институт, не умея рисовать. И когда его в институт не приняли Дейнека взял его за шкирку и сказал: “этот мальчик будет учиться”, а к Слепышеву уже Наташу Нестерову нашу великую привели, сказали “посмотри картинки”... ).

После архитектурного? Я пятнадцать лет за доской стоял. Я рисовал. Я занимался интерьером, я придумывал красоту архитектурного комплекса, это – бассейны, амфилады. Ведь мое первое образование (по техникуму) конструктор. Нарисовать ведь тоже можно все, что угодно, надо знать еще, не упадет ли твоя конструкция.  А для этого надо быть еще инженером, чтобы понять, сразу рисуя – устоит или нет. Вообще-то я и там занимался той же “Организацией пространства”, причем такого пространства, которое должно еще и работать на сто процентов. Это очень полезно для фотографии. Ведь бывает, сделал человек, вроде хорошо, а присмотришься, – ну ничего там нет, не держится, не работает. Такая фотография тоже “не простоит”.
Вы, кстати, не обратили внимание, что у меня все композиции до абсурда доведены?

Почему я сказал, что довожу свою композицию в фотографии до абсурда? Если ты искусство не доводишь до абсурда, то все бессмысленно. Не надо делать “открыток”, красивеньких таких. Надо делать то, что до тебя никто и не думал, что это так может быть. Чтобы образ соединял то, что, казалось, невозможно соединить. Причем так, чтобы это еще не игрушечкой такой было, а работало на все те же сто процентов. Чтобы зритель говорил: да разве можно так? Да разве это так, но только потому, что это и было бы именно так, а он просто не видел. Я вам и Кремль так сниму, как никто до меня не снимал и после не снимет, потому что просто не увидит, что так можно. Если бы мы сейчас в этом дворе вышли на мастер-класс, в одном дворе мы бы снимали вдвоем – ваш снимок, мой снимок, я бы вам такие вещи, ракурсы, композиции показал, что вы бы глазам не поверили, что здесь такое есть. И никакой теории.

Моя композиция абсурдна, и при этом вы и самого тонкого лезвия в нее не сможете вставить, ножу негде войти, как все там плотно сделано и работает, и все взаправду. Но это ведь, между прочим,  обычное дело в искусстве. Вспомните, например, ту же даму с горностаем Леонардо. Горностай –  хищный зверь… и вот сидит деточка с тонюсенькими пальчиками совершенно не приспособленная к охоте, бою… и держит его на плече. Если бы она сидела с мягкой сладкой кошкой – было бы как у всех. Но я охотник, я знаю, что такое горностай, – не приручаемый дикий зверек. А Леонардо небрежно связывает боевого зверька, очень хищного, с образом дамы. Он доводит до абсурда, и создает сильный образ. А все инженерные фишки Леонардо? Они же тоже абсурдные изначально: работать не должно. Но все работает потому, что он гений.
И в любом виде искусства – то же самое. Надо находить, видеть вот это вот невозможное, абсурдное, парадоксальное – только это создает энергию, создает силу пространства. Мы вот тут недавно мои детские работы смотрели, вот те, что я с первого класса делал, и я удивился. Ведь что я видел тогда – картинки в учебниках, а все равно, вся композиция уже моя. Допустим церквушка, так она у меня не в центре, и не во весь рост, а через какие-то мотки проволочного загорождения, что у нас были, дана – на заднем плане… Почему? Но ведь иначе как-то стыдно, прямо в лоб лепить… я же не открытку делал: это же о душе все, о самом потаенном…
Я хочу сказать, что уже тогда, пацаненком, я что-то такое чувствовал, – что снимаешь-то ты движение души, а не предметы. Ведь фотография, как и любой вид искусства – и мост через реку – это средство выражения твоей души, душа хочет сказать что-то и создает прекрасный мост.  Есть великий мост через Дагаву, железяка просто, а я могу смотреть бесконечно. Человек, который делает гениальные вещи, ему не важно, через что выражаться: он может станок сделать, но такой красивый… по дизайну, например. Это совсем неважно, что вы делаете в этой жизни, если вы говорите о чем-то важном. Но вообще моя самая главная задача подсаживать людей на фотографию. Я  вот таких клопиков подсаживаю. Они у меня в семь лет уже снимают так, что берут гран-при, премии. У меня был ученик, его привели ко мне в семь лет, а в двенадцать он уже брал европейские призы все.

Моя задача, мечта, чтобы весь мир снимал, рисовал, писал стихи... Бзик такой. Как журналист я знаете, чем занимался? Вкладки цветные про художников, помните в “Огоньке” были? Я публиковал там свои вкладки. Потому что кроме Шишкина и Айвазовского “Огонек” никого не печатал. Я начал с Павла Филонова. Четыре года я делал это: Сальвадор Дали, и Шагал, и Кандинский... Этих знал весь мир, а Филонова, кстати, никто не знал. Я обожаю искусство. У меня даже больше десяти лет была галерея Мелихова, в которой не было ни одной фотографии – скульптура, графика, живопись. Называлась она “Друзья галереи Мелихова”. Галерея была сильно не коммерческая, я тогда делал много книг по искусству, и мог себе позволить вывозить  художников, своих друзей, в России делал выставки. Но у меня времени не хватает. Художники ведь как дети, ими все время заниматься надо!

У меня все фотографии висят. Остров Итуруп  на Сахалине порядка 80 работ, полуостров Сахалин работ 250, висят уже много лет  в домах, квартирах, офисах, все завешано, Сургут, на одном корабле, огромный лайнер, висят около 60 работ.  Дорожный департамент 250 работ: висит, все висит. Архитектурное управление 140- 150 работ, губернатор. Они были заказчики. Просьба такая: что вам надо. Я говорю: автомобили, вертолеты. Снимайте, что хотите. Главное – работы вашей руки. Москва завешана вся. В “Балчуг”, зайдите, “Транссиб”, английскую фирму, что возит у нас грузы, – вся упакована.

Интерьерная фотография? Это сложный вопрос. Я никогда не мыслил себя как интерьерного фотографа. Для меня “интерьерная фотография” это что-то красивенькое на стене, типа плаката. Я просто делаю фотографии, они нравятся людям их вешают на стены и живут среди них. Но если серьезно, я же архитектор, вы поймите. Архитектура, как я и сказал, это не дом, а организация пространства, особенно, когда ты за доской стоишь. И ведь эти фотографии сами работают с пространством. Когда у вас фотография на стене, то в худшем случае у вас просто кусок обоев, или пятно цветовое. А в моем случае вот вы смотрите на эту фотографию и из нее идет такая свободная энергия, такая композиция точная и в то же время абсолютно уникальная там “рулит”, как сейчас говорят, что у вас двухмерная плоская стена сама начинает работать, в ней как бы дополнительные какие-то измерения открываются. Вы смотрите, как никогда не смотрели на самые обычные вещи, но смотрите свободно, сильно, смотрите с кайфом, и еще видите разные иные места, страны, города, лица времени. Понимаете, о чем я? У меня в этом смысле фотографии всегда интерьерные, то есть всегда висят на стене, и всегда так, что на них смотрят.
Понимаете, я никогда не нажму на пуск, если это не выставочная работа. Если эту работу я могу повесить на выставку, где ее увидят– я нажму на кнопку, если я ее не вижу на стене на выставке – нет. Это мой принцип. Я ведь делаю не для себя и не под себя, я, простите за высокопарность и романтику, делаю под вечность, чтобы я вот умру я завтра, а эти работы остались в истории искусств. И они останутся. Потому что народ их вешает и не хочет с ними расставаться (с ними, между прочим, и Третьяковка год не расставалась – самая долгая фотографическая выставка в ее истории). Я ответил на ваш вопрос?

Не совсем? Опять про интерьер? Который не выставочный? Как вешаю на стены? Я же архитектор, вы поймите. Я ведь пляшу от интерьера, от пластики предыдущего коллеги, архитектора, я имею в виду. Я от его энергетики пляшу, от того, что он хотел, чтобы это усиливать. Предыдущий автор до меня пришел и сделал, я это вижу, ведь это моя профессия. И я не могу испахабить его замысел. Я могу напихать туда в два раза больше, заработать в два раза больше, и что? Потом ведь мои же фотографии и сдуются. Вернее, они-то, может, и не сдуются, но я свой цех не имею права. А потом в архитектуре всегда просчеты есть, их надо учитывать, и сними тоже работать. И только архитектор может сообразить, как это сделать, как не разрушить целостной работы пространства. Что?

Мне кажется, это уже не столько интерьер, который связан с идеей фотографии, как вещи, предмета, украшения, сколько и в самом деле конструкция, что ближе к дизайну…

И к архитектуре. А мне говорят, вот мы хотим больше, а я отвечаю: нет ребята, вот есть 32 работы, они держат стены, держат публику, не дают им от вас уйти. Они говорят – нет еще! (Они же по-другому думают – чем больше, тем лучше). А я отвечаю, нет больше нельзя. А я им отвечаю – не нужно гонораров, все, enough.Что такое “держать стены”? Держать глаз. Во-первых, как я уже сказал, должно быть взаимодействие с архитектурным замыслом. Во-вторых, они не должны противоречить друг другу. Ведь иногда думают, что раз фотографии по цвету или тону подходят друг другу, значит, они могут висеть рядом, вовсе нет. Они могут просто убивать друг друга по энергетике, конструкции, композиции. И получается не пространственная организация, не композиция, а отталкивающие слепые пятна. Еще вопросы? Как я работаю с компаниями, снимаю ли я для их интерьеров специальное что-то? Да вы что? Они же моего творчества хотят!

Конечно, когда я работаю, я работаю с ними, с их конкретным пространством и тем “имиджем”, которое оно создает. (Ведь моя задача, допустим, когда я работаю с банком – чтобы клиент нес деньги в банк, чтобы им заказывали, у них чувствовали себя комфортно, чтоб, войдя в кабинет или ожидая в коридорах, не хотели уходить). Это тоже входит в понятие конструкции. Но все остальное я делаю сам. Я с кучею западных кампаний работал. С одной, допустим, три года работал. Я им новый имидж делал. Когда там было большое слияние, им международный антимонопольный комитет год препоны ставил. И они наняли меня для “поднятия” имиджа. И что вы думаете, я там красивые открытки делал? Я спросил, что их президент любит. Теннис. Я сказал – отлично, поехали. Прибыли на поле, грязь, дождь, я говорю, играй! Падай!  Вот он уже весь черный, ракетка вся никакая… А теперь говорю отлично, беру кресло белоснежное и на грязном поле высаживаю и президента банка и всех там, кто с ним. Это уже групповой портрет. И все это дорого стоит. Но, извините меня, они  же потом по всему миру эти фотографии показывают, альбомы издают. И кроме того это все и правда позволяет на них по-другому посмотреть, и может, им на самих себя. Что? – Да, по-мелиховски.
Или вот я работаю с очень крупной кампанией VIP терминал, в Сургуте. Очень серьезная кампания, и ее президент – вы его в лицо никогда не узнаете, ни по телевизору его не увидите, он никогда не светится, невероятно работящий человек. Я иду от него, от его неафишированности визуально, от дизайна всей компании – у них преобладает синий цвет, сине-зеленый серый. Я работаю с их пространством, с их уникальным “местом”, но так, как никто с ним работать не будет.

Да, получается у вас какая-то двойная задача – пространство внутри фотографии, которое одновременно работает с пространством вовне фотографии

Да, и кроме того, работает с тем пространством, что “за” фотографией, с тем, которое я снимаю. Я снимаю безумно много, я люблю фотографию, безумно люблю, моя мечта умереть где-нибудь на вертолете над Сибирью. Я делаю все разное, у меня разный Сургут,  разный Сахалин, Италия, у этих мест “разная эротика”. Я не могу использовать только мастерство при съемке, я жду пока не пропитаюсь идеей места. Я хожу, люблю, а потом снимаю. Просто я  очень быстро люблю и очень быстро снимаю. Нет такой погоды, при которой нельзя снимать. Однажды я специально серию сделал, когда мой друг и соратник заявил, что погода, мол, плохая. Из технического – никаких компьютеров, я из принципа – чистый фотограф. Никаких штативов, пусть это будет постановка, но я все снимаю с рук. С рук я лучше чувствую …. Ведь искусство –  как сказал кто-то из великих – это всегда на чуть-чуть. Шаг вправо, шаг влево – расстрел. Сместишь композицию на пять миллиметров – и все.  Может быть все прекрасно сделано, гениально, великолепно, а надо, чтоб было конгениально. И хоть разница будет в пяти миллиметрах

Ах, да, еще же есть и пространство самого листа, которое мерится по миллиметрам
 
и –  вы сразу ее почувствуете. Положи перед вами две фотографии, почти одинаковые, и вы скажете: не знаю почему, но эта мне нравится больше. И вот за это и стоит бороться с собой, с обстоятельствами… за это чуть-чуть, за то, что вот абсурдно, так не бывает, а все равно – работает… и за то, что другой человек потом не захочет с этим расстаться.